Part One:

- Клауд? – Воскликнула одна из воспитательниц приюта, но никто не ответил молодой девушке. Одни лишь стены приюта ожили в безмолвной тишине, словно в зеркале отражая цоканье её каблуков, щёлкающих по керамической плитке коридора. Лёгкой, быстрой, стремительной походкой она бежала, оглядываясь серо-голубыми глазами по сторонам в поисках потерявшегося ребёнка. Её черные волнистые волосы пружинили от корней, волнами развеваясь на бегу. – Клауд! – повторила она, но никто не откликнулся на её зов.
Мальчишка сидел на деревянных ступеньках старенького крылечка, что располагался на заднем дворе приюта. Он вдумчиво вчитывался в толстую книгу, слишком сложную для его понимания, но упорство, граничащее с упрямством, не позволяло ему оставить её просто так и забыть. Даже, несмотря на то, что в ней мальчик понимал лишь одну десятую процента от всего изложенного в ней материала.
- Клауд!? – продолжал звать его чудный голос девушки, но он не отзывался на её крики, вынуждая воспитательницу продолжать отбивать ритм каблуков в поисках потерявшегося дитя. Стук набоек, выкрикивание имени, - всё это было подобно ритуальному танцу, с помощью которого люди в древности молили своих Богов ниспослать им благодать. В конечном итоге, что-то, да получалось...
Наконец выйдя на задний двор, она застала его, увлечённо занимающегося своим делом и не обращающего на неё ни малейшего внимания. Воспитательница уверенным шагом сократила расстояние между ними и резко потянула мальчишку за ухо. Даже не вскрикнув от боли, он встал на ноги и заглянул в её глаза. Ладонь девушки, словно кремний процарапала его детскую щёку, разжигая на неё жгучее пламя.
На мгновение всё затихло, и парнишка услышал, как в тишине зажужжало насекомое. Подобно запевале в хоре, оно подало сигнал для птицы, которая начала подпевать неизвестному певцу. Скользнувший сквозь кроны деревьев ветер задел изумрудную листву, от чего та весело зашелестела.
Прислушавшись к изобилию звуков природы, мальчишка поднял на девушку свои пустые, ничего не выражающие, бесцветные глаза. Слабые, едва заметные морщинки на её молодой коже лица выстроились в иероглиф СТРАХ, но пытаясь изобразить уверенность в том, что она поступает правильно, воспитательница серьёзным тоном спросила его, давая парнишке понять, почему он получил пощечину.
- Я тебя обыскалась, ты почему не отзываешься на своё имя!? – Он молчал, так как не нашёл что ответить, продолжая пожирать её пустотой янтарных глаз. Ударив ребёнка ещё раз, от чего пронзительный взгляд мальчика потерялся в стороне, девушка потребовала ответ истерическим, срывающимся на крик голосом. – Отвечай!!!
И разве это повод для того, чтобы бить ребёнка? Разве это выход – срывать свою злость на том, кто слабее тебя? Если имя, что дали ему родители, которых он никогда не видел так им нелюбимо. Если родители, которые отказались от него так легко, столь ненавистны ему. То он с такой же лёгкостью откажется от имени, которым они одарили его. От имени, которое он так ненавидит. Клауд Штайнер...
- Не отзываюсь... – тихо промямлил он, от чего девушка пришла в ярость.
- Что!?
- Не отзываюсь, потому что я ненавижу его!!! – Оскалившись, проорал он ей в лицо.
Его сжатые в кулаки ладони дрожали, губы дергались, хрусталики глаз вибрировали. Весь его образ, содрогаясь, дрожал в её глазах, на которых появились радужные сферы, что срывались и теплым дождём обжигали щёки. Она прижала его к своей груди, и тихо плакала, просила простить. Он же, не шевелясь, стоял статуей в её крепких объятиях.
"Глупо... плакать – глупо. Взрослые глупые. Я не хочу быть взрослым... не хочу быть глупым".